(no subject)

КТО ЗАКРЫВАЕТ ТЕАТРЫ

После публикации моего блога, посвященного уходу из жизни Валентина Иосифовича Гафта, поднялся шум: Райхельгауз «закрыл» «Современник». А все потому, что блог начинался словами: сегодня окончательно закрылся «Современник»… Мне пришлось дать немало комментариев различным средствам массовой информации, которые страшно обрадовались тому, что худрук другого театра имел наглость закрыть «Современник».

Это навело на некоторые размышления, которыми готов поделиться.

Когда-то еще в дальние советские времена, когда никаких вольностей не допускалось, Юрий Петрович Любимов пришел главным режиссером в Московский театр драмы и комедии. То, что театр этот находился на Таганке, кто-то знал, кто-то не помнил, кому-то было это все равно - ну адрес театра - и что? Сегодня даже любитель театра вряд ли расскажет, что же там происходило до прихода Любимова. А театр этот стал называться театром на Таганке. Или просто «Таганкой». И все это знали, помнят до сих пор. Хотя давным-давно этот театр тоже закрылся - причем закрыл его точно не я.

А еще был случай в те же незапамятные времена, когда в театре имени Ленинского комсомола появился Марк Анатольевич Захаров. И он, конечно, закрыл театр Ленинского комсомола - и открыл «Ленком». Его так стали называть сначала неофициально - люди интуитивно хотели нового названия новому явлению. Ну, а потом - уже официально. Это был театр Захарова. И сейчас, когда Захарова нет, то, конечно, «Ленком» закрылся. А если туда, в конце концов, придет руководитель по-настоящему талантливый, с новой яркой программой - ему имеет смысл придумать этому театру новое имя.

Именно так поступили совсем недавно Кирилл Серебренников и Борис Юхананов. Они закрыли театр Гоголя и театр Станиславского. И на их месте построили (в том числе и в буквальном смысле) Гоголь-центр и Электротеатр «Станиславский». Хорошо это или плохо? Неважно. Главное - честно.

Всегда ли так бывает? Думаю, по-разному. Все зависит от степени яркости и мощности театра - как старого, так и нового. Например, после Анатолия Эфроса, который был сутью театра на Бронной, не пришел ни один лидер, который действительно создал бы нечто радикально новое. При всем огромном уважении к моим товарищам Сергею Женовачу и Сергею Голомазову - они ничего не закрыли. Но и ничего не открыли в этих стенах. Теперь вот Константин Богомолов пришел на Бронную со своим авторским театром. И, скорее всего, он закроет то, что было до него. И правильно сделает.

Теперь о себе. «Школа современной пьесы» - в отличие от театра на Бронной, «Ленкома», театра Сатиры и других прекрасных московских театров, был создан с нуля - мной и группой моих единомышленников, замечательных артистов. Театру 31 год - и это много для театра. Некоторые считают, что это и есть театральный век. Когда меня спрашивают, готовлю ли я преемника, отвечаю: нет. Хотя у меня есть талантливые выпускники, которые постепенно начинают возглавлять театры России и Москвы. Буквально только что это сделали два моих ученика разных поколений - Сергей Газаров и Денис Азаров. Когда придет время, придет и тот, кто возьмет «Школу современной пьесы» в свои руки. И дай Бог, чтобы он, закрыв то, что было до него, создал свое - яркое, талантливое, нужное зрителям. Спросите, а как же традиции? А традиции вовсе не в том, чтобы тянуть за уши отжившее, а в том, чтобы рождаться и идти вперед.

Умер Валентин Гафт


Сегодня утром окончательно закрылся «Современник». Легендарный, исторический, великий, прекрасный, выражавший умонастроения нескольких поколений ХХ века. И возникнет другой, вероятно, но того уж больше не будет. Длинный ряд создавших его людей, близких по возрасту, по учебе, по духу , начал уходить ровно с наступления XXI столетия: Ефремов, Евстигнеев, Кваша, Толмачева, Лаврова, Иванова, Табаков, Волчек … И вот – Гафт.
Все.
Первый свой спектакль я сделал в том самом исчезнувшем «Современнике», в доме, в который меня, к моему счастью, впустили. Туда в то время не «западло» было зайти и Анджею Вайде, и Георгию Товстоногову. И главные роли у них репетировал Валентин Гафт. И вот пришел в этот театр я – молодой, амбициозный – и прочел на сборе труппы (так там было принято – пьесы принимались или не принимались путем голосования труппы ) свою инсценировку повести Константина Симонова «Из записок Лопатина». Все проголосовали «за». Но один артист был против – Валентин Иосифович Гафт. А я назначил его на главную роль. Назначил – это, конечно, сильно сказано. Он взял режиссерский экземпляр пьесы (мой) и написал на нем: «К вам от Лопатина записка – не подходите к Гафту близко». Галина Борисовна Волчек предупреждала: не бери Гафта, он тебя уничтожит. Но я настаивал.
К первой репетиции готовился тщательно. Пришел в репзал заранее. И увидел, что наш реквизитор Лиза Ворона, которая ко мне очень хорошо относилась, прячет за портьерой какие-то тарелки. Я очень удивился: не заказывал такого реквизита. «Зачем это?, - поинтересовался у Лизы». «Видите ли, деточка, - ответила она – Валентин Иосифович зачем-то велел здесь их сложить». Что-то неясное промелькнуло в голове, заставившее меня попросить, чтобы она несколько тарелок оставила и под другой портьерой.
Началась репетиция. Сначала Гафт был спокоен, но потом вдруг все его стало раздражать, он ни с чем не соглашался, вошел в какой-то бешеный раж, начал кричать на меня и вдруг выхватил эти тарелки из-за портьеры и начал швырять их на пол. И тогда я, понимая, что иду ва-банк, стал бить «свои» тарелки. Гафт притормозил и посмотрел на меня с каким-то уважением. А потом, не теряя градуса, сыграл свой монолог просто грандиозно, придав тексту эмоциональность, яркость. С тех пор мы регулярно конфликтовали, но спектакль получился
А далее последовали счастливейшие годы – почти полвека, более-менее регулярной с ним работы, общения, дружбы, охлаждения и обретения. Амплитуда была огромной – от полного уничтожения моей работы до признания. И все это было счастьем.
Банальность, что талантливый человек талантлив во всем. Но что делать, если это так. Литературный дар Гафта был фантастическим. Убежден, что его эпиграммы оставили в русской литературе такой же след, как знаменитые стихотворные колкости великих поэтов 19 века – от Пушкина до Козьмы Пруткова.
Эпиграммы его часто бывали очень злыми. Просто уничтожающими. А мишенью для них оказывались выдающиеся люди: Товстоногов, Михалков, Доронина, да кто угодно! Только Гафт на репетициях Анджея Вайды, не дававшего артистам никаких рекомендаций, а только лишь повторявшего «добже, добже, добже», мог вскричать: хули добже, товарищ Вайда? Вы лучше скажите, что я здесь играю!!!
И все это ему прощалось. Почему? Не только потому, что талантливым людям многое позволяется. Но и потому, что сам он был невероятно самокритичен. Хорошо помню, как мы с ним отсматривали материал телевизионного фильма «Из записок Лопатина». Это было невыносимо: он меня дергал, ударял, кричал – «это ужасно, чудовищно!». Самые большие претензии у него были к артисту Гафту: «Йоська, почему ты мне здесь не сказал, что я играю ужасно, лицом хлопочу, все мимо…»
Фильм до сих пор регулярно показывают по ТВ каналам.
Самокритичность, высочайшая требовательность к другим и к себе, свойственные Гафту – эталон художника.
В «Современнике» мы с ним сделали несколько работ, в том числе очень необычную – спектакль «Дилетанты», где артисты выступали в необычной для себя роли. Людмила Иванова пела, Галина Соколова читала свои миниатюры, Леня Филатов, который тогда был артистом «Современника», читал «Про Федота-стрельца». Гафт был центральной фигурой в этом спектакле и в пространстве, которое придумал Давид Боровский: колоннада крыльца театра «Современник».
И потом, когда уже возникла «Школа современной пьесы» Валентин Иосифович регулярно выступал на наших вечерах в одной программе с Сергеем Юрским, Леонидом Филатовым, Львом Дуровым… Вот такие были у нас вечера.
У меня сохранилось огромное количество эпиграмм Гафта – он часто импровизировал, потом даже что-то забывал, а я записывал. Есть и эпиграммы в мой адрес. Кто-то спросил однажды: не обидно? Какой там обидно! Это честь невероятная!
Когда меня выгнали из театра Станиславского, все выражали сочувствие, а Гафт откликнулся так:
Одесский пляж на время бросив
В Москву пожаловал Иосиф.
Но наступила пауза
В карьере Райхельгауза.
Не съездить ли для интересу
Тебе назад в свою Одессу?
И это еще не так смертельно. Однажды на гастролях в Прибалтике Валентин Никулин купил кожаный пиджак. А у него была экзема, которую Валентин Иосифович как-то заметил (их поселили в одном номере) и пришел в ужас. Что породило вот такой поэтический «наезд» на тезку и коллегу:
На кожу свою шелушащую
он кожу надел настоящую.
Вы спросите: что это, как это так?
А кожаный желтый купил он пиджак.
Успех я предвижу заранее,
Придется нам всем удивиться
Срастутся на нем эти ткани -
И снова начнут шелушиться.

Гафт обижал. Говорил и писал то, что думал и чувствовал. Ни под кого не подстраивался, всегда был искренним. И ты всегда понимал, что в общении с ним нет никаких подтекстов, недоговоренностей, двусмысленности. Все – буквально и однозначно. Но уж если ты удостаивался его похвалы, то можно было не сомневаться: это не льстивая игра, которая так принята в нашей среде, где в глаза льют елей, а за глаза – смешивают с грязью. А потому самая саркастическая эпиграмма Валентина Иосифовича – это комплимент тому, кого он заметил и в чей адрес пустил свою стихотворную стрелу.

Умер Роман Григорьевич Виктюк…

Умер Роман Григорьевич Виктюк… И эта новость уже вне жанра… Вернее как раз в жанре абсолютного трагифарса, обыгранного в известном «черном» анекдоте… Черный юмор – как защита. Потому что невероятно тяжело каждый день хоронить, прощаться, находить слова для очередного некролога. Невозможно удержать свое сознание, которое начинает инспектировать ближайшее будущее и предательски подкидывать имена ныне живущих великих людей, чей возраст вызывает тревогу и страх: только не уходите…

О Романе Григорьевиче, которого я хорошо знал, был с ним даже на «ты», могу сказать многое. Есть мощнейшая русская культура, великий русский театр…. Но среди всего этого встречаются абсолютно самодостаточные мегаполисы, материки, миры. Они не являются частью общности, направления, стиля. Они сами по себе – стиль, направление, мироздание. Мы застали таких – Юрий Любимов, Георгий Товстоногов, Анатолий Эфрос, Олег Ефремов…. В этом ряду – Роман Виктюк… Режиссер уникальный – необъяснимый, непредсказуемый, не поддающийся никаким мотивировкам. Фантастически не банальный.
Художник, который ни от кого ничего не брал, никого не продолжал и никому ничего не передал. Великого мастера судят по его великим творениям. Я много видел спектаклей Романа Григорьевича и все, что видел вызывало шок, восторг, эмоциональное потрясение. Но были спектакли, которые поставили такую планку, выше которой просто прыгнуть невозможно. И среди таких – «Рогатка» по пьесе Николая Коляды. Не забыть премьерного показа в 1993, кажется, году, на который я потащил в какой-то невесть где находившийся ДК половину нашего правительства. Идти они не хотели – сильно упирались. Но что с ними было после этого спектакля! Плакали буквально. А я чувствовал невероятную гордость – за дело, которым мы занимаемся. И мне хотелось показать им: вот, стройте страну так, как делается театр, на том же уровне!
Роман был мастер, который ничего не прячет, ничего не боится. Он был совершенно свободен – этой же свободе учил своих артистов и учеников. Когда репетировал спектакль, то свидетели этого процесса видели сразу два спектакля: один на сцене, по которой ходили Лия Ахеджакова, Маргарита Терехова, Ирина Метлицкая, Сергей Маковецкий, Авангард Леонтьев и другие прекрасные артисты. Но главный спектакль шел в зрительном зале и главным его действующим лицом был сам Роман Виктюк. Его комментарии, ироничные, иногда шокирующие с упоминанием его любимых «чечирок» и «манюрок» становились сюжетом для репортажей, которые критики обожали делать с его репетиций. И было забавно и смешно. А в спектакле всегда была искренность и боль. Как, например, в «М. Баттерфляй», где острая, опасная, новая по тем временам гомосексуальная тема, оказывалась лишь сюжетной основой для чувства безмерной любви и тоски.
Виктюк был невероятно музыкален. Каждый его спектакль был выстроен с точностью, с которой выстраивают лучшие бродвейские мюзиклы: ни одной сцены, реплики, позы или движения случайных, не придуманных, не просчитанных. Рискованные темы, резкие решения – и никакой пошлости или безвкусицы. Все, что он делал, было настолько органичным и адекватным его личности, что самые экстравагантные проявления принимались безоговорочно – от бешеной раскачки гигантских качелей с полуобнаженным юным красавцем Бозиным в «Рогатке» до костюмов самого Романа Григорьевича – шитых золотой парчой.
Я думаю, что целая толпа театроведов, режиссеров, балетмейстеров, сценографов еще долго будет анализировать и постигать его художественный мир. Не случайно он работал с великим Давидом Боровским, играл спектакли на лучших сценах России, ему аплодировал весь мир. Везде, где слышали про театр, понимали кто такой Виктюк.
И как бы грустно и тяжело не было прощаться с Романом Виктюком, есть осознание того, что он сделал свое дело, выполнил предназначение, оставив мировой театральной культуре технологию, приемы, особый язык и, главное, планку высоко художественного искусства, которую будут называть театром Романа Виктюка.

Памяти Армена Джигарханяна

Армен Борисович Джигарханян для русского, советского театра - одна из таких вершин, которые и создавали высокогорье отечественного искусства. Мне посчастливилось, когда я еще абитуриентом бегал по московским театрам, мечтая учиться у Анатолия Эфроса, видеть Джигарханяна в спектакле «Кабала святош». Его имя произносилось с придыханием – и звучало оно очень красиво. Тогда не придавали значение какой институт закончил артист – ленинградский, ереванский, московский… Джигарханян всегда был убедителен, мотивирован, доказателен. Предельно органичен. Никогда не играл - всегда в любом образе оставался Джигарханяном и при этом каждый раз был совершенно другим, новым, особенным.
Дальше Эфроса разогнали, и Джигарханян оказался в театре Маяковского. В невероятном актерском цветнике! И публика ходила в этот театр на Джигарханяна и Татьяну Доронину. И смотрела удивительные по тем временам пьесы Теннеси Уильямса, где герои носили экзотические американские имена и страсти разыгрывались нешуточные и для советской драматургии не характерные. Ни один московский театрал того времени не забудет его Стэнли Ковальского из «Трамвая «Желание» - брутального, одновременно омерзительного и притягательного самца в белой сетчатой майке, который нисколько не уступал образу, созданному Марлоном Брандо в одноименном фильме.
Все это время я не был знаком с Арменом Борисовичем – лишь издали восхищался им, ходил на его спектакли. А потом возникла «Школа современной пьесы». И я вдруг узнал, что у Армена Борисовича какой-то конфликт с Андреем Александровичем Гончаровым, и он из театра Маяковского ушел. И тогда я через каких-то общих знакомых послал Армену Борисовичу послание о том, что «Школа современной пьесы» всегда открыта для него. И он пришел – мы сразу договорились, что он будет делать в театре ровно то, что он сам захочет. И он принес в театр пьесу абсурдиста Сэмюэля Беккета «Последняя лента Крэппа» и привел болгарского режиссера армянского происхождения Крикора Азаряна. Так в репертуаре появился моноспектакль Армена Джигарханяна, который открыл какую-то совершенно новую страницу в истории нашего театра. Он играл его с невероятной страстью. Для спектакля была найдена кровать – чугунная, кованая походная складная кровать. Потом, когда Армен Борисович создал свой театр, я предлагал ему забрать эту кровать, но он не взял, сказав: «Пусть она остается там, где родилась». И вот эта кровать до сих пор играет в наших спектаклях – в «Русском варенье» она – один из главных элементов сценографии.
Он обладал какой-то особенной манерой разговаривать – всегда с улыбкой. Я не помню его не улыбающимся! И эта улыбка как будто бы означала, что он знает что-то такое, чего не знают другие. Он всегда был ироничен – и к другим, и в первую очередь к себе самому. И каждый раз, случайно встречаясь с ним – в театрах, в институте, на каких-то театральных тусовках – эта встреча была значимой и радостной. Его обаяние, человеческая и актерская харизма были просто невероятными. Не случайно все его кинороли, все его «отрицательные» персонажи оказывались в разы симпатичнее и привлекательнее, чем положительные герои…
Вообще-то, страшный звездопад идет в последние дни… Русская театральная культура теряет, теряет, теряет.
У Самойлова: Вот и все… Смежили очи гении…
Они уходят, оставляя нам русскую культуру. Нужно, чтобы наши голоса были хоть как-то достойны. Нам еще долго будет чем похвалиться. Джигарханян – один из этих гениев.


Памяти Михаила Жванецкого

У меня в жизни несколько раз бывали ситуации, когда, общаясь с живым человеком, я понимал, что на самом деле нахожусь рядом с классиком. Что время уже вывело его в бессмертие. Так было с Константином Симоновым, Булатом Окуджавой. И вроде бы сидишь с человеком за столом, выпиваешь с ним, беседуешь, идешь на пляж…. Но при этом осознаешь, что идешь на пляж мимо памятника этому самому человеку. В случае с Михаилом Михайловичем Жванецким так было буквально: бывший мэр Одессы Эдуард Гурвиц при жизни писателя назвал его именем бульвар и установил там памятник.
Мы гуляли с Михаилом Михайловичем по этому бульвару не так давно – прошлым летом, когда театр приехал в Одессу на гастроли. А потом нам позвонил знаменитый одесский ресторатор Савва Либкин и позвал на Дачу – самый модный в Одессе ресторан, расположенный на территории старого одесского санатория, где в советские времена отдыхали лучшие люди страны, в том числе Леонид Утесов и всякие члены ЦК КПСС. Мы приехали и сели за столик. И вот отовсюду потянулись люди – получить автограф Жванецкого. У кого-то под рукой оказалась книжка, кто-то протягивал меню. И после того, как на нем появлялась подпись Жванецкого, это меню становилось величайшей ценностью.
Мое одесское прошлое – это спектакли Одесского театра, в котором играли Роман Карцев, Виктор Ильченко, декорации делались по эскизам художника Михаила Ивницкого, а тексты писал Михаил Жванецкий. Это была компания, которая и меня вытолкнула в театр…
Всемирный клуб одесситов, который возглавлял Михаил Жванецкий… Его знал весь мир. Не только в Америке или Израиле – что понятно. Но и в какой-нибудь Новой Зеландии обязательно находился человек, для которого слова «клуб одесситов», Одесса, Жванецкий были своего рода паролем.
Классик и небожитель, которому можно было запросто позвонить и пригласить его в театр прочитать свои рассказы или попросить что-то прокомментировать. Теперь нельзя. Но это еще нужно осознать.
Для меня очень важный момент, что Михаил Жванецкий - один из немногих, у кого были одновременно звания народный артист Украины и народный артист России. И это не формальность, а суть. Жванецкий никогда не врал читателям и зрителям. Никогда не льстил, не приспосабливался. И если по его мнению любое начальство – будь то политические лидеры России, Украины, Одессы, Москвы – врет или хамит, то он отвечал на это своим легким и ироничным языком. Но отвечал так, что многие боялись вступать с ним в диалог.
Сегодня наши народы – русский, украинский, одесский - потеряли Президента своего всемирного клуба. Он шутил всю свою жизнь, но нам еще предстоит оценить, насколько было серьезно все то, что он писал и говорил.

Алексею Кудрину, юбиляру.

Когда я слышу про «лихие 90-е, проклятые 90-е», я, пожалуй, частично соглашусь: да, лихие. Но не проклятые. 90-е - лихой ветер перемен, свежего воздуха, возможности попробовать и рвануть. Как и многие, я на себе испытал все тяготы и риски этого времени, но все равно убежден: это счастливое время для страны - время открытых границ и свободы выбора. Это время честных людей, которые возглавили страну. Когда Егор Гайдар в каком-то своем выступлении вдруг произнес такое неказенное слово «отнюдь», на меня это произвело большее впечатление, чем данное на съезде КПСС обещание нынешнему поколению советских людей «жить при коммунизме». Члены правительства новой России, в котором были Егор Гайдар, Анатолий Чубайс и Алексей Кудрин, ценны для меня не только и, может быть, даже не столько своей компетентностью в сфере экономики - я не экономист и не могу адекватно оценивать такие вещи - сколько огромным культурным объемом, который в них содержался.

Алексея Леонидовича Кудрина я давно знаю. У меня даже про него байка есть, называется «Павлины в Жаворонках» - о том, как много лет назад мне было поручено передать Чубайсу в подарок на день рождения семейство павлинов. Передачу мы принялись осуществлять поздно вечером после неоднократного подъема бокалов в честь именинника. Сценка, в которой участвовали Анатолий Борисович, Алексей Леонидович и удирающие от них павлины, сделала бы честь какому-нибудь ситкому. Кудрин - человек с большим чувством юмора. И с огромным любопытством к самым разным проявлениям жизни. Не случайно он регулярно смотрит спектакли в нашем театре, не случайно, когда еще был министром экономики, привёл на премьеру своё министерство – хотел бы я увидеть ещё одного министра, который свой коллектив повел не в ресторан на корпоратив, а в театр. Для меня это очень высокий показатель.

Алексей Леонидович из тех людей, которые совершенно не меняются в зависимости от статуса. Каким он был в молодости, когда красил Анатолию Чубайсу прогнившие «жигули», таким же и остался, будучи министром, председателем Комитета гражданских инициатив, руководителем Счетной палаты. Человек, в котором нет ни подобострастия, ни высокомерия. Он говорит с президентом страны так же, как с простым режиссером театра. Или, может быть, наоборот: с режиссером театра так же, как с президентом страны. Он всегда реален, естественен, объемен. С ним можно говорить об экономике и политике, о театре, о литературе, вообще о жизни.

У меня недавно был день рождения. Раздается телефонный звонок: «Это Леша, поздравляю!» Я начинаю думать - какой Леша? Зять? Студент? И не сразу понимаю, что это Алексей Кудрин.

Он отлично помнит, о чем мы разговаривали, полгода назад. Если я подарил ему свою книжку, то при ближайшей встрече он непременно скажет что-то по ее поводу - прочитал. Он пришел в «Школу современной пьесы» на открытие отреставрированного здания. Он делает это потому, что ему реально этого хочется. Он живет не по протоколу, а по интересу.

Я удивлен, что ему всего 60. Нет, выглядит он прекрасно. Просто им сделано так много, что на это нужно гораздо больше времени.

Я горжусь знакомством и дружбой с ним. Очень его люблю. И всегда жду в нашем театре.

О Михаиле Ефремове

Миша очень талантливый человек. Пример того, как природа не отдыхает на детях. Он пошел талантом и в маму, и в своего гениального папу, и не менее гениального деда. С Мишей мы пересекались неоднократно и в «Современнике», где он, как теперь оказывается, пророчески сыграл роль Освальда в моей постановке по пьесе Ибсена «Привидения», и в «Школе современной пьесы», где участвовал в спектакле «Без зеркал». Это было очень талантливо.

С ним случилась настоящая трагедия. Но она закономерна. Убежден, что каждый человек достоин своей жизни. И все, что с ним происходит так или иначе связано с его личностью. В моей жизни происходили фантастические события - невероятно счастливые и по-настоящему трагические. Но если бы пришлось начинать жизнь сначала, я бы ничего не менял, ни от чего бы не отказался. Буквально незадолго до этого рокового ДТП мы встретились с Мишей, и я предложил ему работу в нашем театре. Когда мы разговаривали, признаюсь, его тон показался мне слегка неадекватным. Понимаю, что успех проекта «Гражданин поэт» мог вскружить голову и чрезмерно завысить самооценку, но все-таки что-то уже начинало зашкаливать. Это уже попахивало безумием. Не случайно в его образ жизни так прочно вошел алкоголь, даже наркотики. Ему нужно было остановиться. Это страшное, дичайшее происшествие, закончившееся приговором, его остановило. Я уверен, что в его жизни наступит пауза, которая приведет к новому качеству. Прожита половина жизни, но впереди есть перспектива. Пройдет острота ситуации. Возможно УДО, возможна амнистия. Миша получит возможность осознать - не только ту конкретную свою ошибку, которая привела к смерти ни в чем не повинного человека, - а вообще свою жизненную позицию. Я желаю ему выдержать все это достойно. И вернуться с тем же талантом, но с другими человеческими установками, другим пониманием себя в окружении людей. Мы будем ждать его возвращения и рады предложить ему работу в нашем театре.

Третья жизнь Современника

Открытое письмо Сергея Гармаша, прочитанное им  на закрытом сборе труппы «Современника», буквально взорвало театральную и околотеатральную общественность. Видимо, устав от бессобытийности карантинного сезона, все, кто мало-мальски ассоциируют себя с театральным процессом, решили прокомментировать «скандал», привести какие-то немыслимые аналогии чуть ли не с неприятием Анатолия Эфроса на  Таганке. Особенно истерично педалируется тот факт, что Виктор Рыжаков занял кресло худрука, когда тело Галины Борисовны Волчек еще не было предано земле. Вспоминаются упреки Гамлета в адрес Гертруды, выскочившей замуж, не износив башмаков, в которых она шла за гробом мужа.
«Современник» для меня родительский дом, если бы не Галина Борисовна  Волчек и Олег Павлович Табаков, не знаю, как бы сложилась моя судьба. Я в этом театре прожил много лет и буду ему обязан до конца жизни. Именно поэтому рискну высказать свою точку зрения.
Сергей Гармаш - выдающийся артист. Думающий, с мощнейшей фактурой и индивидуальностью. С гордостью скажу, что попал он в «Современник» после очередного нашего с Валерием Фокином смотра выпускников театральных вузов (подбор новых артистов среди дипломников входил в наши обязанности). Да, он в последние годы был рядом с Галиной Борисовной, и многие видели в нем преемника, Она и сама этого не скрывала. И вот Галина Борисовна уходит из жизни.
Что же дальше? В истории «Современника» были две эпохи. У его основателя Олега Ефремова была очень внятная программа. «Дети ХХ съезда» - так они себя называли сами - считали, что советский театр в условиях культа личности стал пафосным и фальшивым. Ефремов внес революционную по тем временам эстетику, в которой появились живые люди, говорившие современным языком, похожие на людей в зрительном зале. Открылись новые имена драматургов, артисты стали играть по-человечески узнаваемо. И это была творческая концепция ефремовского «Современника». Вполне авторская концепция, хотя режиссура Ефремова принципиально отличалась от по-настоящему авторского театра  Георгия Товстоногова или Анатолия Эфроса. Ефремов провозгласил свою режиссуру как комментарий к игре артистов. Поэтому при нем ставили все. Тем не менее, у «Современника» было свое лицо, не похожее ни на один другой театр.
После ухода Ефремова в МХАТ наступила эпоха Галины Волчек. Она была гениальным руководителем театра. Крепким, но средним режиссером. В течение сорока лет Галина Борисовна вела этот корабль через бури, шторма, рифы и мели. Она приглашала к себе все модное - драматургов, артистов, режиссеров. Когда-то позвала Анджея Вайду, а потом не побоялась Кирилла Серебренникова с его «Голой пионеркой» и другими эпатажными спектаклями.
Галина Борисовна - мой кумир, моя вторая мама. Но должен признать: художественной программы у нее не было никогда. Методологии, технологии, концепции -  не было. Не случайно она никогда не преподавала. Почти на каждой ее постановке рядом с ней работал еще один режиссер. И нередко именно он был идеологом спектакля.
К чему театр пришел сегодня? Абсолютная спонтанность репертуара. Непомерно раздутая труппа.
Отсутствие творческой программы. Неузнаваемость. «Современник» стал площадкой, на которой можно играть все, что угодно - как в антрепризе.
Для театра в такой ситуации всегда - два пути.
Первый: продолжение того, что было. Что, конечно, невозможно, потому что Сергей Гармаш - фигура далеко не того уровня, какой была Галина Волчек, обладавшая фантастическим обаянием и умением общаться с внешним миром. Поэтому у «Современника» всегда были мощнейшие спонсоры и покровители. Высокие зарплаты. Гастроли. Отпуска в «бархатный сезон».
Второй - появление худрука, лидера с четкой и сильной художественной, политической, идеологической и, главное, творческой программой. Что и было сделано. Считаю, что  депкульт во главе с Александром Кибовским нашел очень правильную кандидатуру в лице Виктора Рыжакова, давно доказавшем свою состоятельность - режиссерскую, преподавательскую, методологическую. И при этом хорошо понимаю, какие трудности ему предстоят - возможно, не меньшие, чем у Сергея Женовача, пришедшего в МХТ, где труппа также была избалована потрясающими менеджерскими качествами Олега Павловича Табакова.
Вообще, пожалуй, каждый российский (советский) театр переживал в своей истории аналогичные периоды: когда во главе стоял сильный худрук, он был театром, когда худрука сменял директор или артист - прокатной площадкой. Так БДТ был великим в эпоху Товстоногова. И снова вернул свое лицо - обновленное, разумеется,  - при Андрее Могучем. То же было с Ленкомом, причем неоднократно. И что сейчас будет с «Ленкомом», когда после смерти Марка Захарова, им управляет директор?  Школа драматического искусства была театром мирового уровня, когда ее возглавлял Анатолий Васильев, потом был период Дмитрия Крымова, но - что теперь? Прокатная площадка, где может быть все, что угодно.
Я желаю успеха прекрасному артисту Сергею Гармашу. Но еще больше желаю успеха Виктору Рыжакову. Потому что уверен, что ему удастся вернуть «Современнику» статус театра со своим неповторимым творческим лицом.


Умерла Галина Борисовна Волчек

И снова мы скажем – ушла эпоха, глыба, мера сравнения, с которой мы соотносим себя, других… И начнутся обсуждения – сколько Галина Борисовна сыграла ролей, а сколько могла бы сыграть, сколько поставила спектаклей, сколько не успела, потому что тратила время на решение организационных проблем, на администрирование, на руководство…
Когда-то мне выпало счастье поздравлять Галину Борисовну с 40-летием. Мы готовили для нее капустник, и нам тогда казалось, что 40 лет - это очень много. Потом я поздравлял Галину Борисовну с 80-летием – и возрастная дистанция между нами как-то незаметно стерлась, почти не ощущалась… А между этими двумя датами была жизнь, которую мне  посчастливилось прожить рядом с ней, работать, учиться руководить театром.
Галина Борисовна не просто пример выдающегося руководителя театра, она –  его эталон.
Этому невозможно научиться ни в каком институте, ни на каком продюсерском факультете.
Когда театр «Современник» совершенно разваливался – Олег Николаевич Ефремов увел за собой  в МХАТ буквально всех артистов – Галина Борисовна приняла удивительное решение, которое оказалось наимудрейшим: она пригласила в труппу совершенно неизвестных молодых артистов – Юрия Богатырева, Марину Неелову, Костю Райкина, Стаса Садальского, Лену Кореневу… И сделала из них настоящих звезд. Она позвала двух начинающих режиссеров – Валерия Фокина и меня. Я на тот момент даже не успел защитить диплом, но она доверила мне постановку спектакля. А рядом  репетировали Анджей Вайда и Георгий Товстоногов. В самые непробиваемые советские времена она находила деньги и связи, и театр ездил на невероятные гастроли в Англию и Америку, заводила дружбу с зарубежными театрами, с выдающимися театральными людьми из Европы… И все это делала на высочайшем профессиональном уровне, не уступающем какому-нибудь бродвейскому продюсеру…
Нам еще предстоит осознать эту потерю в ряду других столь же невосполнимых утрат: Олег Табаков, Марк Захаров, а еще раньше – Юрий Любимов, Олег Ефремов… Уходит мощнейшая театральная культура ХХ века. Сегодня она ушла окончательно.
Повторю строчки из стихотворения, которое читал Галине Борисовне в день ее 80-летия:
От нее мы путь свой пролагали
И у каждого сложился путь
Если только можешь, тетя Галя,
Где-то рядом недалече будь.
В честь нее гремят аплодисменты
Все мы вехи на ее пути.
Я дождался этого момента.
Жизнь прожить и снова к ней прийти.
Дальше  придется идти без нее…




БЕРЛИН ВЗЯЛИ. ТЕПЕРЬ НА ПАРИЖ

Ну, вот мы и завершили работу филиала театра «Школа современной пьесы» в Берлине.  Больше года длился этот проект – абсолютно беспрецедентный. Никто и никогда не играл за рубежом в течение двух сезонов по два-три спектакля в месяц. Ни у кого не было подобного опыта: сыграть в одном европейском городе ВЕСЬ свой репертуар – без адаптаций, без упрощения сценографии,  по-честному, точно так же, как мы играем в Москве на своей сцене. Нам хотелось проверить – сможет ли заинтересовать публику, причем местную, а не только эмигрантскую диаспору, наш театр в целом. Не отдельными спектаклями, не именами известных артистов, а вот именно всей своей художественной концепцией. И нам это удалось: от раза к разу на спектакли приходило все больше немецкоговорящей публики, которая смотрела спектакли с синхронным переводом на табло и очень хорошо принимала их.
Этот наш, повторю, уникальный опыт наводит на размышления и выводы. Как приятные, так и совсем наоборот.
Приятно осознавать в который раз, что мы участвуем в деле, которое сегодня стало чуть ли не единственным, способным удержать мировую цивилизацию от агрессии и конфликтов. Говорю о культурных связях. Внедрение русской культуры в европейскую, демонстрация наших художественных достижений – это реальный  инструмент для консолидации. Как будто бы это такая простая вещь, которую все должны понимать и дружно кивать головой. И все кивают. Дружно. Масса организаций, сотрудники которых по долгу службы (за зарплаты, кстати)  должны этим заниматься: Россотрудничество, Минкульт, и в особенности Министерство иностранных дел вкупе с посольствами и представительствами России за рубежом. На деле радостными киваниями все и ограничивается. Идея филиала была поддержана по-настоящему только Павлом Извольским – директором Русского Дома в Берлине, который вместе с театром эту идею воплотил в жизнь. Вот и все. Больше никто. Даже сами сотрудники Русского Дома, которых очень немало, никакого участия ни в рекламе, ни в информировании населения, ни в организационном процессе участия не принимали. Есть там одна сотрудница, которая вот уже много лет отвечает именно за театральные проекты. Она не посетила ни один наш спектакли за весь период работы филиала. Правда, ее там прозвали «Шпионкой»… Я уже думаю, может быть, в этом секрет? В том, что все эти люди занимаются не культурными связями, а чем-то гораздо более серьезным?
Во всяком случае, посол России в Германии тоже интереса к проекту не проявил. Не закрыл, не открыл его – хотя это было бы вполне логично. Атташе по культуре – тот пару раз заглянул. Что было, то было.
Но мы – люди упорные. Теперь пробуем все то же самое с Францией: филиал «Школы современной пьесы» в Париже. Будем знакомить парижскую публику с русским репертуарным театром и русской современной драматургией. А заодно  увидим, каковы приоритеты у тамошних  специалистов, отвечающих за культурные связи. Театром они занимаются или чем-то более серьезным…